Рубрика "кулстори от ии") Ничего так сочиняет...
Звонок
Он всегда ненавидел телефонные звонки. Эта резкая, настойчивая трель врывалась в его уединенный мир, как незваный гость. Марк Торн смотрел на черный матовый корпус аппарата, лежащего на дубовом столе. Он не шевелился, надеясь, что звонок прекратится сам. Но он не прекращался. Разрыв тишины был настолько агрессивен, что, казалось, раскалывал воздух.
Вздохнув, Марк поднял трубку.
«Алло?»
Ответом была тишина. Но не пустая — густая, тяжелая, словно наполненная неслышным гулом.
«Слушаю», — сказал он, раздраженно.
И тогда она заговорила. Голос был низким, бархатным, без единой эмоциональной ноты.
«Марк Эдвард Торн, — произнесла она, и его имя на ее языке прозвучало как медицинский диагноз. — Твое сердце бьется с частотой 72 удара в минуту. Сейчас оно ускорится до 89».
И оно ускорилось. Марк почувствовал легкий толчок под ребрами, знакомое беспокойство.
«Кто вы? Что это за шутки?»
«Это не шутка, — голос продолжал течь, как медленный сироп. — Твое давление — 130 на 85. Через три минуты оно будет 145 на 95. Ты вспомнил свой сороковой день рождения. Ты был один. Ты всегда один».
Ледяная струйка поползла по позвоночнику. Как она могла знать? Марк инстинктивно посмотрел на окна своей квартиры — шторы были плотно задёрнуты.
«Я наблюдаю, Марк. Я вижу твой пот на висках. Вижу, как дергается твоя скула. Ты сжимаешь трубку так, что суставы побелели».
Он разжал пальцы, с трудом переводя дыхание.
«Что вам нужно? Денег?»
Слабый звук, похожий на вздох, донесся из трубки.
«Мне нужно твое внимание. Полное и безраздельное. Я расскажу тебе историю. Историю о мужчине, который думал, что может забыть. Кто думал, что тишина и одиночество — достаточная плата за прошлое».
Она начала говорить. И слова ее не были угрожающими. Они были точными. Она описывала его жизнь с такой детализацией, которая была невозможна. Запах его одеколона двадцатилетней давности. Вкус кофе, который он пил в день похорон отца. Чувство холодной ручки двери, когда он уходил от беременной жены. Каждое слово било точно в нерв, в память, в свежезарубцевавшуюся вину.
«Перестаньте», — прошептал он, чувствуя, как в висках начинается стук.
«Твое сердце, Марк. 112 ударов. Оно бьется неровно. Ты чувствуешь легкую боль за грудиной. Это не воображение. Это физиология. Страх — это химия. Вина — это давление».
Голос продолжал. Он разворачивал перед ним ковер его жизни, вытканный из мелких подлостей, равнодушия, трусости. Он не кричал, не обвинял. Он просто констатировал. И от этой беспристрастности было в тысячу раз хуже. Её спокойствие было хуже любой истерики.
Марк опустился на колени, трубка прижата к уху, которое уже начало гореть. Он пытался бросить её, но не мог. Его пальцы не слушались. Это был гипноз из чистых фактов.
«Сейчас ты вспоминаешь лицо Лены, — продолжал голос. — Когда ты сказал ей, что не готов быть отцом. Твое давление 180 на 110, Марк. Твое сердце ищет выход из грудной клетки».
Боль стала острой, раздирающей. В глазах поплыли темные пятна. Он хрипел, пытаясь вдохнуть.
«Оно не выдержит, Марк, — сказала женщина, и в её голосе впервые появился оттенок чего-то, похожего на печаль. — Оно разорвется от груза, который ты в нем носишь. Через сорок семь секунд».
«Кто... ты?» — выдохнул он, чувствуя, как холод разливается по конечностям.
«Я — эхо, Марк. Я — голос, которого ты никогда не слушал. Я — итог».
Он услышал в трубке ровный гудок.
На полу, в холодном луче уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах, Марк Торн лежал, уставившись в потолок. На его лице застыло выражение не страха, а странного, мучительного понимания. В пустой квартире звонил телефон. Монотонно, требовательно, победно.
А в городской АТС, в журнале автоматических вызовов, этого звонка не было.
Звонок
Он всегда ненавидел телефонные звонки. Эта резкая, настойчивая трель врывалась в его уединенный мир, как незваный гость. Марк Торн смотрел на черный матовый корпус аппарата, лежащего на дубовом столе. Он не шевелился, надеясь, что звонок прекратится сам. Но он не прекращался. Разрыв тишины был настолько агрессивен, что, казалось, раскалывал воздух.
Вздохнув, Марк поднял трубку.
«Алло?»
Ответом была тишина. Но не пустая — густая, тяжелая, словно наполненная неслышным гулом.
«Слушаю», — сказал он, раздраженно.
И тогда она заговорила. Голос был низким, бархатным, без единой эмоциональной ноты.
«Марк Эдвард Торн, — произнесла она, и его имя на ее языке прозвучало как медицинский диагноз. — Твое сердце бьется с частотой 72 удара в минуту. Сейчас оно ускорится до 89».
И оно ускорилось. Марк почувствовал легкий толчок под ребрами, знакомое беспокойство.
«Кто вы? Что это за шутки?»
«Это не шутка, — голос продолжал течь, как медленный сироп. — Твое давление — 130 на 85. Через три минуты оно будет 145 на 95. Ты вспомнил свой сороковой день рождения. Ты был один. Ты всегда один».
Ледяная струйка поползла по позвоночнику. Как она могла знать? Марк инстинктивно посмотрел на окна своей квартиры — шторы были плотно задёрнуты.
«Я наблюдаю, Марк. Я вижу твой пот на висках. Вижу, как дергается твоя скула. Ты сжимаешь трубку так, что суставы побелели».
Он разжал пальцы, с трудом переводя дыхание.
«Что вам нужно? Денег?»
Слабый звук, похожий на вздох, донесся из трубки.
«Мне нужно твое внимание. Полное и безраздельное. Я расскажу тебе историю. Историю о мужчине, который думал, что может забыть. Кто думал, что тишина и одиночество — достаточная плата за прошлое».
Она начала говорить. И слова ее не были угрожающими. Они были точными. Она описывала его жизнь с такой детализацией, которая была невозможна. Запах его одеколона двадцатилетней давности. Вкус кофе, который он пил в день похорон отца. Чувство холодной ручки двери, когда он уходил от беременной жены. Каждое слово било точно в нерв, в память, в свежезарубцевавшуюся вину.
«Перестаньте», — прошептал он, чувствуя, как в висках начинается стук.
«Твое сердце, Марк. 112 ударов. Оно бьется неровно. Ты чувствуешь легкую боль за грудиной. Это не воображение. Это физиология. Страх — это химия. Вина — это давление».
Голос продолжал. Он разворачивал перед ним ковер его жизни, вытканный из мелких подлостей, равнодушия, трусости. Он не кричал, не обвинял. Он просто констатировал. И от этой беспристрастности было в тысячу раз хуже. Её спокойствие было хуже любой истерики.
Марк опустился на колени, трубка прижата к уху, которое уже начало гореть. Он пытался бросить её, но не мог. Его пальцы не слушались. Это был гипноз из чистых фактов.
«Сейчас ты вспоминаешь лицо Лены, — продолжал голос. — Когда ты сказал ей, что не готов быть отцом. Твое давление 180 на 110, Марк. Твое сердце ищет выход из грудной клетки».
Боль стала острой, раздирающей. В глазах поплыли темные пятна. Он хрипел, пытаясь вдохнуть.
«Оно не выдержит, Марк, — сказала женщина, и в её голосе впервые появился оттенок чего-то, похожего на печаль. — Оно разорвется от груза, который ты в нем носишь. Через сорок семь секунд».
«Кто... ты?» — выдохнул он, чувствуя, как холод разливается по конечностям.
«Я — эхо, Марк. Я — голос, которого ты никогда не слушал. Я — итог».
Он услышал в трубке ровный гудок.
На полу, в холодном луче уличного фонаря, пробивавшегося сквозь щель в шторах, Марк Торн лежал, уставившись в потолок. На его лице застыло выражение не страха, а странного, мучительного понимания. В пустой квартире звонил телефон. Монотонно, требовательно, победно.
А в городской АТС, в журнале автоматических вызовов, этого звонка не было.
