Мне не хочется есть.
Но это не имеет значения.
Комната в общежитии слишком чужая, чтобы спрятаться.
Сколько бы плакатов я не вешала, она не чувствуется родной.
Соседки ходят по коридору, смеются,
и их смех цепляет что-то, чего у меня нет.
Тело шантажирует меня слабостью,
а мир вокруг шумом и запахами,
которые не спрашивают, хочу я этого или нет.
Чтобы поесть, нужно готовить.
Чтобы готовить, нужно встать.
Чтобы встать, нужно пересилить себя.
Но кровать тянет сильнее, а комната сдавливает, словно проверяет, проживу ли я этот день.
Продукты лежат на моей полке в общем холодильнике.
Нож холодный, плита греет слишком медленно, и всё это лишь доказательство тому, что выживание – это работа, которую никто за меня не сделает.
Я медленно режу склизкую куриную грудку, затем чересчур мягкую морковь и луковицу, которой уже неделя.
После варю гречку.
Каждое движение напоминает: ты здесь не по своей воле.
Запахи, шум, свет...
Всё давит.
Я ем.
Не потому что хочу.
Потому что если не поем, тело начнёт протестовать, и тогда уже никто не поможет.
Соседка со второго этажа стучит по сковороде лопаткой.
Соседка с соседнего блока подвинула стул.
В прачечной закончилась чья-то стирка.
И я понимаю: чужие ритмы становятся твоими.
Общежитие не может стать домом.
Это пространство, где каждый выживает своим способом, а я лишь условие, которое должно функционировать.
Я выживаю.
Не как акт воли.
Не как выбор.
А как продолжение инерции, которую требуют учёба, тело, мир, чужие стены, чужой смех.
Ты ещё здесь?
Значит, продолжай.
Но это не имеет значения.
Комната в общежитии слишком чужая, чтобы спрятаться.
Сколько бы плакатов я не вешала, она не чувствуется родной.
Соседки ходят по коридору, смеются,
и их смех цепляет что-то, чего у меня нет.
Тело шантажирует меня слабостью,
а мир вокруг шумом и запахами,
которые не спрашивают, хочу я этого или нет.
Чтобы поесть, нужно готовить.
Чтобы готовить, нужно встать.
Чтобы встать, нужно пересилить себя.
Но кровать тянет сильнее, а комната сдавливает, словно проверяет, проживу ли я этот день.
Продукты лежат на моей полке в общем холодильнике.
Нож холодный, плита греет слишком медленно, и всё это лишь доказательство тому, что выживание – это работа, которую никто за меня не сделает.
Я медленно режу склизкую куриную грудку, затем чересчур мягкую морковь и луковицу, которой уже неделя.
После варю гречку.
Каждое движение напоминает: ты здесь не по своей воле.
Запахи, шум, свет...
Всё давит.
Я ем.
Не потому что хочу.
Потому что если не поем, тело начнёт протестовать, и тогда уже никто не поможет.
Соседка со второго этажа стучит по сковороде лопаткой.
Соседка с соседнего блока подвинула стул.
В прачечной закончилась чья-то стирка.
И я понимаю: чужие ритмы становятся твоими.
Общежитие не может стать домом.
Это пространство, где каждый выживает своим способом, а я лишь условие, которое должно функционировать.
Я выживаю.
Не как акт воли.
Не как выбор.
А как продолжение инерции, которую требуют учёба, тело, мир, чужие стены, чужой смех.
Ты ещё здесь?
Значит, продолжай.
